Наши больше не придут

Не придется ли моим потомкам собирать свои котомки на потерянной для них земле?

Мой отец умер в декабре 1991 года в 70-летнем возрасте от остановки сердца. За два дня до его смерти я приехал к нему в больницу, он впопыхах обнял меня и со страшной неуверенностью в голосе спросил: «Сынок, зачем мне дальше жить?»

Я, пойманный врасплох вопросом, за которым вдруг восстала вся его жизнь, честно сказал: «Не знаю». И он не знал. Поэтому, я думаю, через два дня и умер.

Он в 41-м ушел на фронт со студенческой скамьи, попал в окружение, потом вышел к партизанам, с ними воевал в брянских лесах, получил орден Красной Звезды и множество медалей.

А в 43-м стал военкором, и совсем недавно я обнаружил в Интернете его заметку «Скоро придут наши», извлеченную кем-то из «Партизанской правды». И эта заметка, написанная еще нетвердой юношеской рукой, потрясла меня до глубины души, до слез.

«В холодной нетопленой комнате, кутаясь в лохмотья, жмутся дети к исстрадавшейся матери. Сухими, выплаканными глазами женщина смотрит сквозь разбитое окно на мертвую изуродованную улицу. Гладит по головкам голодных ребятишек и, чтобы не плакали они, в сотый раз повторяет: «Скоро придут наши»...»

Я вдруг загривком понял, почему мы победили в той войне. Была и битва под Москвой, остановившая план «Барбаросса», и Курская дуга, решившая исход войны, и еще много великих битв, но суть все же не в них. Даже если бы мы проиграли и под Москвой, и под Курском, все равно бы выиграли. Потому что миллионы людей думали и чувствовали так, как думал и писал мой папа. Эта его заметка была насквозь пропитана, и даже ощущение – написана единым духом, делавшим непобедимой нацию: что бы ни случилось, ни стряслось – наши придут!

И то, что они впрямь пришли и папины военные заметки оказались не брехней, а чистой правдой, в нем отлилось каким-то клеточным, неубиенным оптимизмом, с которым было бесполезно спорить.

Вера в этих «наших», синонимичных в его время советским людям, победившим фашизм, порожденный мировой буржуазией, до конца дней была самой твердой в нем. И когда пришла вся болтанка Горбачева, которой я сперва был воодушевлен, а потом разочарован, он с шуточным прикрытием его неистребимой веры говорил: «Ничего! Наши стоят под Тулой!» И чем больше я со своим фрондерством, не имевшим за спиной его Победы, спорил с ним, тем больше мне казалось, что они неким невидимым градом Китежем там и впрямь стоят…

Но вот и я достиг тех лет, когда надо иметь какой-то твердый Китеж за душой. Увы, он призрачен настолько, что с тем отцовским, большевистским и близко не сравнить. И еще я понял, в чем наше с ним главное различие. Он жил всю жизнь лучами завтрашнего дня, который по определению был для него лучше вчерашнего. А я, мы, живущие сейчас, все больше тянемся обратно к прошлому.

Вступив в коммунисты на войне, он называл впавшего в маразм генсека Брежнева «бровеносцем» и «гиббоном». Но верил, что это – наносное и наши как дембель, который по армейской поговорке неизбежен, все равно придут: «Чем чаще эти мумии менять, тем лучше! Наши уже на подходе!» Весь опыт его жизни говорил, что движемся мы к лучшему, и никакие перегибы, как извилины большой реки, не могут это отменить. А почему перегиб на перегибе, отвечал с присущим ему юмором: «Потому что идем неизведанным путем!»

Он родился в глухом селе на Ставрополье, да еще в том конце села, который назывался Непочетка. И в детстве самым большим чудом света для него стал «фимический» карандаш, подаренный ему за вспашку «конем» соседского огорода. А дожил до Гагарина, цветного телевизора; за круглые пятерки его, прикатившего в Москву с тощей котомкой, приняли в самый элитный тогда ВУЗ страны – ИФЛИ. «Вот это, – говорил он, – демократия, когда крестьянский сын имеет право на образование и любой пост в стране наравне с сыном министра!»

И вся его родня в Ставропольском крае, в Боксане, Нальчике, Грозном, по которой он меня провез однажды для наглядного урока, демонстрировала тот же рост. Всего за одно поколение на той периферии поднялись от керосиновой лампы до электронной; покрыли крыши вместо дранки рубероидом, потом шифером и железом; купили «тевелизоры», «моциклеты», холодильники; стали летать в Москву на самолетах – те, кто еще недавно не знал ничего быстрей конной упряжки и никого важней сельского попа. А тут еще сын Аньки с Непочетки Васька Росляков преподает в главном Московском Университете Ломоносова!

И когда мой дедушка растолковал моей малограмотной бабушке, кем стал в Москве ее сын, та от переизбытка чувств грохнулась на пол, еле откачали. И наши люди, получившие невиданные блага от советской власти, очень знали, за что воевали в ту Отечественную, на которой воевал и мой отец, и дед. Просто «за Сталина» никто бы с таким чрезвычайным героизмом воевать не стал.

Перед Сталиным отец преклонялся как перед величайшим гением, сделавшим страну великой, хоть и ценой невинных жертв. Но на его памяти в деревнях невинно гибло от голодной жизни и отсутствия врачей куда больше, чем от всех сталинских репрессий. У него самого умерли так трое старших братьев. Но он и не мыслил о возврате сталинизма, понимая его не как конечную, а как начальную, трагическую и великую, как всякое начало, точку развития идущей к лучшему страны. Он смотрел в будущее так, как смотрит в урожай крестьянин, с кровавыми мозолями вспахавший и засеявший его надел.

Но такого урожайного крестьянства у нас уже почти не стало, и жрем по преимуществу с чужих полей. И смотрим, как это ни парадоксально для не выходящей из реформ страны, все больше в прошлое. Одни – в советское, все больше кажущееся раем для его поклонников. Другие – в царское, третьи – в православную архаику, четвертые – в доправославное еще язычество.

И я, как ни тяну себя за уши в будущее, качусь душой в советское былое, где все же было больше равенства и братства, и музыки, и литературы, и научного прогресса, и свершений, внушавших любовь к Родине и веру в личное бессмертие. А в будущем кроме гниенья обожравшегося брюха, хоть убей, не вижу ничего.

Мой же отец до самого последнего даже не года, а месяца его жизни светлое будущее видел. И этим, безусловно, был счастливей моего.

Но в конце 91-го, положившем конец всему, за что он жил, для него пришел час самой тяжкой жизненной расплаты. Когда столкнулись лбами Ельцин и ГКЧП, он не был ни за ту, ни за другую сторону. Точным чутьем прожившего жизнь человека он сразу уловил, что Ельцин, чьим бесстрашием я восхищался поначалу – не сеятель и не строитель, а лишь отчаянно властолюбивый разрушитель.

Но и гекачеписты с их личной трусостью и сходством с прежними «гиббонами» – были тоже для него «не наши». А наши, которые согласно его вере должны были прийти на ключевом изломе, так и не пришли. И он со всей ужасной для искренне верящего очевидностью понял, что и не придут.

Самым презренным словом для него было «лавочники», всегда порождающие на конце фашизм. Он обожал Пушкина, Чайковского, читал со смаком наставления Мономаха и прочую историю родной страны. Но понял, что страна, за которую он воевал и жил, за которую воевали и жили Мономаховичи, Пушкины, Чайковские, закончилась. Настала страна лавочников. Но жить в такой стране он не хотел.

А потом, когда русских погнали, как какой-то сор, с Кавказа, я получил письмо от 90-летнего отцовского учителя, выброшенного из Грозного, куда его раньше отрядили обучать детей. Старый человек ничего не просил, просто делился горечью от всего того, что мой отец уже не застал и не увидел. Читалось это письмо – как из какой-то Нерчинской ссылки, хотя старик вернулся в свой же теплый Ставропольский край.

Но его выслали из той страны, которую он строил заодно с моим отцом. И я подумал: как хорошо, что мой отец не дожил до этого позора! До страны, в которой наши люди, победившие фашизм, снова очутились в положении женщины, которая в холодной комнате смотрит сквозь разбитое окно на улицу – но ничего уже не может сказать детям. Поскольку наши больше не придут.

Мы потому и пятимся, как раки, вспять, что сознаем: будущее нам ничем не светит и самое большое, чем мы можем успокоиться – не думать о нем вовсе. Как только проедим свои природные запасы, тут нам и конец: впрок ничего ж не заготовлено, поля не вспаханы и не засеяны, и сами орудия труда сданы во вторчермет.

Но жизнь не терпит пустоты, и если наши больше не придут, на нашу землю неизбежно придут не наши. Поскольку для нее все одинаковы: кто на ней трудится и сеет, того она и приемлет, тому и родит.

Этих чужих с каждым годом на родной земле все больше, их речь заполоняет наши улицы – как когда-то речь немецких оккупантов. Но к этим новым чужим у меня нет зла, они – завоеватели, но мирные, порабощающие нас не гнусным планом «Барбаросса», но святым путем труда.

Наоборот, я к ним питаю даже уважение на грани восхищения: как им удается обустраиваться на чужой земле, при всем недружелюбии ее аборигенов и силовиков. Но все равно отделаться от ощущения, что они – те же захватчики, которых моему отцу и деду удалось отбить когда-то, – не могу.

Да, счастье моих предков – не видеть всей этой напасти, бессмыслящей их веру, жертвы и труды. Но не придется ли моим потомкам собирать свои котомки на потерянной для них земле?

Александр Росляков

Источник ➝

Родители будут платить штрафы если их ребёнок оскорбит учителя

В Екатеринбурге старшеклассник напал на пожилого учителя: пришлось вызывать "скорую". В Псковской области ученик ударил и повалил преподавателя на пол. В Москве школьник стал буянить и распускать руки прямо на уроке физики… Образовательные новости последних дней напоминают криминальную хронику, а профессию педагога все чаще называют одной из самых опасных.
 
Новости из российских школ иногда напоминают криминальную хронику. Фото: социальные сети
Новости из российских школ иногда напоминают криминальную хронику. Фото: социальные сети

Общероссийский профсоюз образования разработал законопроект, серьезно ужесточающий ответственность родителей за то, что их дети издеваются над учителями.

Например, если ребенок оскорбляет педагога - штраф до пяти тысяч рублей. Если родители ненадлежаще исполняют свои обязанности - штраф предлагается увеличить в шесть (!) раз - с 500 до трех тысяч рублей. Рекомендуются и поправки в Уголовный кодекс: за нападение, насильственные действия в отношении педагогов - лишение свободы до трех лет.

70 процентов педагогов хотя бы раз подвергались насилию и травле со стороны учеников. Выгорание, уход учителя из профессии уже не редкость

- События, когда учителя становятся жертвами насилия, к сожалению, продолжаются. Когда мы разрабатывали эти предложения, то понимали: в обществе они будут восприняты неоднозначно, - рассказал заместитель председателя Общероссийского профсоюза образования Михаил Авдеенко. - Но мы считаем, что такие законодательные инициативы нужны, потому что это дополнительный правовой механизм. Он не может быть единственным, но может повлиять на ситуацию.

По данным исследования ВШЭ, 70 процентов педагогов хотя бы раз подвергались насилию и травле со стороны учеников. А по данным международных исследований, 57 процентов российских учителей считают, что их труд не ценится в обществе. Риски профессионального выгорания - не пустые слова. И уход учителя из профессии тоже уже не редкость. Но смогут ли изменить ситуацию те же повышенные штрафы?

- Решать задачу следует комплексно. В первую очередь поднимая социальный статус учителя и обеспечивая ему такое положение в обществе, которого он заслуживает, - убежден зампредседателя Комитета Совета Федерации по науке, образованию и культуре Виктор Смирнов.

В Комитете Госдумы по образованию и науке начали разработку другого законопроекта в защиту учителя.

Рабочее название - "О статусе педагога". В него предполагается включить определенные льготы. Как рассказала зампред профильного комитета Любовь Духанина, предложения по законопроекту уже поступают со всей страны.

Во многих российских школах уже пытаются решать проблему конфликтов с помощью техники:устанавливают видеокамеры. Фото: Сергей Михеев

- Нужно ли повышать ответственность за недостойные поступки детей? Конечно, нужно. Но также нужны системные меры поддержки учителей. Педагогам нужны четкие нормы по трудовой нагрузке. Они хотят получить льготу, по которой их дети учились бы в той же школе или том же детском саду, где они работают. Также предлагается наконец-то навести порядок в системе повышения квалификации, предусмотреть для учителей систему специальной медицинской помощи и реабилитации, - рассказала Любовь Духанина. - Педагогический труд особенный. У нас даже есть такое понятие, как "горловые нагрузки". Конечно, учителя хотят, чтобы и медики подумали об особенных формах поддержки их здоровья. А что касается конфликтов, то, мне кажется, нужно более четко прописать механизм их разрешения, технологию медиации в школе.

41 процент родителей говорят о том, что причиной конфликта в школе может стать стиль преподавания и общения учителя с ребенком (по данным опроса ОНФ и Фонда "Национальные ресурсы образования")

Во многих российских школах уже пытаются решать эту проблему с помощью техники: устанавливают видеокамеры. Как рассказала директор московской школы № 1409 Ирина Ильичева, они есть даже в спортивных залах. А вот в Англии многие учителя даже начали носить мобильные нагрудные видеорегистраторы. Под таким прицелом подростки трижды задумаются, прежде чем хамить преподу, теперь всегда есть что предъявить в суде. И, как уверяют британские педагоги, дети стали вести себя намного лучше.

Впрочем, российские эксперты пока относятся к идее видеорегистраторов настороженно.

- Есть диаметрально противоположные мнения. С одной стороны, видеозапись действительно может помочь в оценке и решении конфликта. С другой - у учителя должно оставаться личное пространство, должна быть защита от круглосуточного наблюдения. Поэтому каждое решение надо сто раз взвесить и продумать последствия, - рассказала на круглом столе в "Учительской газете" директор школы № 1520 имени Капцовых Вита Кириченко. Кстати, законопроект "О статусе педагога" разрабатывается в Госдуме по инициативе именно этого издания.

На круглом столе также были озвучены данные опросов родителей. 41 процент мам и пап говорят о том, что причиной конфликта в школе может стать стиль преподавания и общения учителя с ребенком. 29 процентов указы­вают причину конфликтов еще более конкретно - проб­лемы с классным руководи­телем.

Мнение родителя

Татьяна Суздальницкая, член Экспертно-консультативного совета родительской общественности при департаменте образования и науки Москвы:

- Я против повышенных штрафов. Почему? Оскорбляют и бьют учителей чаще всего подростки из неблагополучных семей. Или, напротив, мажоры, которые чувствуют себя безнаказанными и для родителей которых штрафы вообще ничего не значат.

Но ведь есть и другая категория детей, которая срывается в конфликты. Это дети, которых сам же учитель систематически травил и доводил. Если вводить повышенные штрафы за оскорбление учителя, кто будет оценивать степень оскорбительности? Как подтвердить психологическое давление на ребенка? Все пойдут в суды? Тема очень сложная. И простых решений здесь быть не может.

Главная проблема в том, что система профилактики правонарушений у нас неэффективна. Избавиться же от злостного хулигана школа не может. Вызвать родителей, сделать выговор и замечание, подать сигнал в опеку, в комиссию по делам несовершеннолетних - все. А вот не пускать на урок ребенка нельзя, это будет нарушать его право на образование. Перевести на иную форму обучения тоже невозможно.

У школы должна быть возможность быстро и адекватно защититься от хулигана, который терроризирует весь класс. Причем еще до того, как он совершит серьезный проступок.

Кстати

В Ульяновской области с января этого года начал действовать местный закон "О статусе педагога". В нем есть положения о кодексе профессиональной этики учителя, о создании единой и бесплатной "горячей линии", куда может обратиться педагог. В школах Ульяновской области введены новые должности: педагог-наставник, педагог-методист, педагог-исследователь. Для них предусмотрены серьезные доплаты - от 6150 до 12300 руб­лей каждый месяц. Прием документов на участие в отборе, который позволит учителю получить эту категорию, стартовал 20 февраля. А завершится он 28 февраля.

Популярное в

))}
Loading...
наверх